Материал: Научный эксперт. Выпуск 3 - Материалы научного семинара


Локальные дискурсы и теории модерна

Д.Н.  Замятин, доктор культурологии, кандидат географи- ческих наук

Прежде всего хочу поблагодарить Светлану Георгиевну за дей- ствительно крайне интересный доклад. Я много лет слежу за ее выступлениями и работами и должен сказать: это действительно очень интересный путь, интересная траектория развития. Сегод- ня я не могу поставить  все точки над «i» в восприятии того, что она делает. Тем не менее, определились те вещи, которые остаются проблемой. Мне кажется, доклад это лишь подчеркнул.

Кратко скажу о том, что мне представляется, с одной стороны, интересным,  а с другой стороны — спорным. Посмотрим на ну- левой уровень, как в семиотике. Что мы услышали? В принципе, мне кажется, что это очень жесткие схемы — как в американском университетском  учебнике;  для нас, наверное, это был бы учеб- ник седьмого класса советского времени. Схемы, по крайней мере, очень напоминают подобное. Я понимаю, что собственно научные тексты гораздо сложнее, я анализирую только доклад.

Второй момент, мне кажется, несколько иного плана: это очень масштабные исследования, которые четко вписываются в понятие модерна. Как к этому относиться?  Теоретическая  база, которая была показана, — это максимум 1960-е гг.; именно тогда произо- шел очень мощный  перелом, который никак не отражен в пред- ставленном докладе.

Д.Н. Замятин. Локальные дискурсы и теории модерна

Что здесь  очень характерно?  «Американизация»  всего дис- курса и некоторое игнорирование альтернативных дискурсов, которые параллельно возникают  в Европе (преимущественно во Франции); позднее, с конца 1980-х гг., к этой когнитивной альтер- нативе присоединяются некоторые немецкие мыслители. А здесь мы наблюдаем чистый англосаксонский, я бы сказал, даже скорее американский,  чем английский,  подход,  который очень хорош для Америки.  Кстати говоря, я люблю работы Дугласа Норта, его великолепный институциональный  анализ, который работает очень хорошо для Америки,  и даже для западного мира в целом он в принципе замечательно работает. Но чуть мы выходим из преде- лов западного мира, и все: все обрушивается,  и мы понимаем, что это только очень хорошая американская теория очень хорошего нобелевского лауреата.

Современные гуманитарно-научные исследования совершен- но иначе поставили проблемы власти, общественных отношений, человека в системе власти и т. д. Можно даже взять известную Вам акторно-сетевую теорию Бруно Латура — она тоже очень хорошо коррелирует с институциональной матрицей, однако там все ра- ботает иначе и там действительно люди работают иначе, нежели в Вашей схеме. Я должен сказать, что методологический уровень, с точки зрения начала XXI в., достаточно сильно «проседает».

Как географ, перейду к Вашим определениям материально- технологической среды. Я понял, откуда все это растет, и наш лю- бимый Маркс, конечно, хорош, и мы его тоже все любили.  Роль географической  среды в истории России — очень старая тема, об этом есть известная  книга  А. Дулова. Простые  географические построения, которые у Вас используются,  все же близки к школь- ному уровню. Почему? Есть общественная география, есть эконо- мическая, социальная, политическая,  есть культурная, есть гума- нитарная география, которую я представляю. Мне здесь не хватает прежде всего образов — образа территории, образа пространства, образа идентификации  себя в пространстве и времени очень раз- ных цивилизаций.

Когда Вы говорили о железных дорогаХ- приводили пример, сравнивали Соединенные Штаты и Россию, то он прекрасно работал на Вашу концепцию, увязывая технологические различия с геогра-

фической спецификой. Этот факт, конечно, хорошо знают географы. Но дело-то, как мне кажется, в другом — в социально-культурном контексте, в котором росли, развивались или, допустим, деградиро- вали эти сети железных дорог. Мы понимаем, что в Америке роль железных дорог была несколько другой, чем в России.

Реплика:

Там доминирует автомобильный транспорт.

Д.Н. Замятин:

Да, железные дороги для России — идеология, но она имеет со- циокультурный контекст. Я сам любитель поехать в купе, а не ле- теть гораздо быстрее на самолете, это уже в ментальности русско- го человека. Для американцев же это совсем другое. Вы говорите, что там параллельные сети железных  дорог, а у нас практически одна «нить». На самом деле это тоже исторические вещи, связан- ные с особенностями конкуренции;  можно было выстраивать па- раллельные дороги и в России, и это было связано даже не с рас- ходами.

Что касается примера  с кластерами  стран, я присоединюсь к коллегам: с точки зрения географа это не выдерживает никакой критики. Но я хочу сказать о примере России и Японии. Они у Вас получаются в одной группе. Однако когда я был в Японии, общал- ся с японцами, то мне бросилось в глаза очевидное: сильнейший социокультурный, цивилизационный кризис. Есть определенные дискурсы, которые характерны для конкретных цивилизаций, для определенных историко-культурных  регионов. Они работают на протяжении какого-то длительного   времени,  а далее они очень мучительно мутируют. Мне показалось, что японцы теряют свою идентичность. Это тот период, когда они ее очень сильно  теряют, американизация там сплошная. У них баланса сейчас нет, как мне кажется, у них очень мощная депрессия. И сказать, что они вер- нутся к традиционному ментальному балансу, мы тоже не можем.

И заключая свое выступление, я возвращаюсь к первому тези- су. Ситуация такова, что модерн не работает — и теории уровня модерна, и сам модерн; они всегда остаются локальными,  в рамках той социальной  среды — в данном случае научной,  — в которой

и для которой они, собственно, производятся. Теории, подобные той, которую Светлана  Георгиевна  сегодня  представила,  очень привлекательны, они этакие «кубики Рубика», но работают они при очень ограниченных  обстоятельствах, они сугубо локальны.

От «белого ящика» теории институциональных матриц к белым пятнам ее «ахиллесовой пяты»

Н.В. Асонов, доктор политических наук, кандидат истори- ческих наук

Прежде всего следует отметить, что сама по себе социальная теория институциональных  матриц представляет  безусловный интерес для любого ученого-обществоведа, с диалектических по- зиций подходящего к структуре и перспективам развития слож- ных социальных  систем.  Дело  в том, что данная  теория (как и любая другая), заняв свое место в ряду прочих аналитических исследований, не может существовать сама по себе. Так или иначе она должна тяготеть не только к определенной научной школе, но и к той идеологической  схеме, которая видит в этой школе свою научную  опору. Поэтому,  разделяя позицию С.С. Сулакшина о том, что «государственное управление — это принципиально синерге- тическая область», требующая комплексного анализа социальных систем с позиций разных дисциплин,  нельзя забывать о том, на чью идеологическую «мельницу» течет «поток» наших творческих изысканий.  Если принять во внимание то обстоятельство, что нау- ка кончается там, где начинается идеология, а идеология начинает- ся с упрощения сложных социальных схем до уровня обыденного сознания, надо признать, что теория институциональных  матриц стоит ближе именно к идеологии. Помня об этом, вынужден ска- зать, что мои симпатии к Светлане Георгиевне шире и глубже, чем симпатия к ее учению, поэтому — как выразился один известный человек — приходится с болью в сердце отделять «мух от котлет». Если этого не сделать, то комплексного анализа тех, проблем, ко- торые были намечены в области изучения сложных социальных систем для пользы России, мы не добьемся.

Теперь постараюсь пошагово изложить суть моих замечаний. Во-первых, интерес к методической и методологической базе

теории институциональных матриц, которую в рамках социально- го знания сегодня разрабатывает С.Г. Кирдина,  не случаен. Мы уви- дели, что авторы, труды которых составили эвристическую основу данной теории, вели свои исследования в контексте тех идейных установок, которые А.А. Зиновьев двадцать лет назад назвал «за- паднизмом». Поэтому  все они востребованы прикладной социо- логией США, ибо их выводы отвечают стратегическим интересам и целям лидеров этой державы. Дело в том, что теория, представ- ленная С.Г. Кирдиной, в значительной степени упростила слож- ную картину мира. Выделив индустриальные  страны как некую социальную  систему, несущую в себе Y-матрицу,  данная теория не только подчеркнула их особый статус. Она выставила все про- чие цивилизации, включая периферию романо-германского мира, как нечто однотипное в главном,  «потерявшее» свое культурно- историческое лицо и превратившееся в некую  безликую массу, обозначив ее буквой «Х». С одной стороны, сам выбор буквы весь- ма символичен.  Ведь мы перечеркиваем то, что считаем ненуж- ным, ошибочным. Именно с русским названием этой буквы (хер) у нас связан термин «похерить». С другой стороны, в латинском алфавите есть целый ряд иных букв. Используя их, можно выде- лить качественную специфику каждой из восьми цивилизаций, отразив их достоинства и недостатки  при помощи специально оговоренных критериев. Отсутствие научной широты, необходи- мой для комплексного анализа многомерного  цивилизационного пространства, не позволяющего обособлять романо-германский мир как некий «Y», а включающего  его в круг других цивилиза- ций, указывает на идеологическую навязчивость социальной тео- рии институциональных матриц, тяготеющую к модиализму, что объясняет причину благосклонного отношения к ней Запада.

Во-вторых, заслуживает внимания то обстоятельство, что це- лый ряд приведенных С.Г. Кирдиной  имен, стоявших у истоков со- циальной теории институциональных матриц, был так или иначе связан с разработкой теории модернизации, которая изначально носила явно выраженный  идеологический характер, направлен- ный на оправдание стремления США к мировой экспансии че-

рез навязывание  своих социальных стереотипов как истинных. Базовой опорой теории модернизации, как известно, было мето- дологическое допущение, признающее универсальный характер развития всех стран, позволившее поделить их на «ядро» во главе с США и «периферию» без всякого  разбора их цивилизационных специфик.  На теорию модернизации  стала работать теория тех- нологического детерминизма и созданная в это же время теория индустриального  общества, также нашедшая, как мы это видим, свое  отражение  в социальной  теории институциональных  ма- триц. Когда теория модернизации с конца 1960-х гг. стала пережи- вать свой первый кризис, тогда и было решено ввести для стран

«ядра» новое обозначение — «Y». Соответственно,  все прочие го- сударства попали в категорию  «Х». Заодно матричная теория по- заимствовала у своей предшественницы идею «примирения»  как мирного сосуществования «западников» (выражающих интересы Y-матрицы) и «самобытников»  (представляющих  Х-матричные государства), видя в этом один из рецептов поддержания социаль- ной «стабильности» и условие партнерского диалога двух миров. Эта стабильность должна стать гарантом общего прогресса, впи- санного в рамки идеологии мондиализма, презревшей цивилиза- ционный метод анализа, поскольку  нуждалась в наличии некой аморфной Х-матричной массы, которую с помощью «бесшумного оружия» можно постепенно подчинить и перестроить в нужном для вождей будущего мирового правительства направлении.

В-третьих,  если мы настроены с научных позиций подойти к разработке матричной теории социальных систем, то, опираясь на того же Т. Парсонса, нам следует использовать представление о мировом сообществе как о бесконечном переплетении социаль- ных институтов (в нашем  случае это различные виды социаль- ных систем и их структурных элементов). В этом переплетении, имеющем процессуальный характер, есть две оси ориентации, на- ложение одной на другую  дает исследователю набор из четырех основных функций системы. Эти функции ложатся на специфику каждой из цивилизаций,  помогая  проследить работу и взаимо- связь экономической, политической, социальной и духовной под- систем, характерных для них. Тогда мы сумеем не только обозна- чить критерии и выделить общие и особенные черты цивилизаций,

указать их достоинства и недостатки, но и понять перспективы их дальнейшего развития. Критерий  полезности подскажет нам, что следует взять на вооружение  нашей стране из наработок той или иной цивилизации, а от чего надо отказаться. В частности, как по- литолог, я бы здесь отметил,  что совпадение цивилизационных ценностей и целей политико-экономической  элиты и общества способно обеспечить внутреннюю  стабильность государству как социальной  системе и гарантировать высокую степень харизмы его лидерам. Если же политико-экономическая  элита исповеду- ет, скажем, систему ценностей  и целей, свойственных  либераль- ной идеологии романо-германской цивилизации, а подавляющая часть граждан на уровне политической, социальной и духовной подсистем исторически связана с ценностями и целями славяно- православного мира, то неминуем затяжной кризис. В этом случае относительное внутреннее спокойствие может обеспечить только усиление вертикали власти, создание института управляемой оп- позиции наряду с дезорганизацией и подавлением конструктив- ной оппозиции,  оценивающей идеологию «верхов» как враждеб- ную национальным интересам.

В-четвертых, чтобы преодолеть возникший дефект в познании сложных социальных  систем  через социальную  теорию инсти- туциональных  матриц, надо отказаться от деления стран на «Y» и «Х», уйти от западной трактовки теории модернизации, тяготею- щей к идеологии мондиализма, и связанных с ней методологиче- ских допущений, чрезвычайно обедняющих социальную картину мира. Надо искать методологические ходы, которые позволили бы использовать в этом вопросе не только опыт зарубежных эконо- мистов, но и отечественных социологов, политологов, историков, культурологов и философов, опирающихся  на иной методологи- ческий инструментарий. Надо проследить, как между собой кор- релируются подсистемы, выделенные школой Т. Парсонса, с эле- ментами политической системы общества (институциональной, идеологической, нормативно-правовой,  коммуникативной, сило- вой), какова их «вписанность» в рамки политической культуры, хотя бы в тех границах, которые предложил Г. Алмонд. Для России будет также полезно, если в новой трактовке матричной теории в качестве «Y» окажется именно она — как политический, духовно-

культурный и военно-технический центр славяно-православной цивилизации,  выделенный Х.Дж. Маккиндером в качестве «гео- графической оси» мира, его «сердца». Тем более что сама литера

«Y» звучит,  как «и грек» («и» греческое), и потому исторически она более связана с предшественником России — грекоязычным византийским центром славяно-православной  цивилизации,  а не с ее римским конкурентом.

В-пятых, хотелось бы указать на ряд методов, которые могут принести пользу научному развитию матричной теории. Это уже упомянутый цивилизационный  подход,  который не  допускает

«смесительного упрощения» сложной картины  мира, хотя требует от исследователя солидной  исторической и культурологической подготовки. Это корреляционный (регрессионный) метод, напря- мую связанный с теорией матриц. Отмечу, что корреляционный метод в кибернетических  моделях  социально-политических  си- стем используется именно тогда, когда надо проводить взаимный корреляционный анализ сигналов, поступающих  на «входе» и «вы- ходе». Это анализ пропускной  способности социальных каналов, идущих от разных матриц и связывающих их между собой в одну единую социальную систему. Этот метод также исходит из того, что величины, характеризующие различные свойства социальных систем, могут быть независимыми или взаимосвязанными. При- чем в рамках матричного подхода можно различать два вида зави- симостей — функциональную и статистическую. Согласно этому анализу, матрица данных не только способна содержать в себе мно- жество параметров, но и формировать многомерные социальные совокупности. Причем матрица может содержать пустые значения некоторых  элементов,  а параметры  объекта  могут характеризо- ваться и коррелироваться случайными величинами, которые в до- кладе С.Г. Кирдиной фигурируют как «история», «стихийность»,

«жизнь». То же самое касается метода кластер-анализа, позво- ляющего некое  целое (Х-матрицу) разбивать на подмножества- цивилизации  (кластеры), состоящие из схожих и отличных друг от друга объектов  (государств).  Следует обратить  внимание  на дискриминантный  анализ, выделяющий классы по их статусам, ролям, политическим  интересам, отношениям  к цивилизацион- ным ценностям. Также не стоит проходить мимо теории «мира

миров» М. Гефтера, созданной  им на основе теории культурно- исторических типов. Обращает на себя внимание и то, что методо- логической основой теории институциональных матриц, помимо однобоко представленного структурализма Т. Парсонса, стала ар- хаическая школа К. Юнга с его учением о «коллективном бессозна- тельном», доработанным теорией социальной генетики.

И  шестое,  связанное   с  «коллективным  бессознательным» К. Юнга. Вы говорите, что опираетесь на принцип «материали- стического понимания истории», позиционируя себя как ученый- материалист. Но при этом Вы в заключительной части шестого тезиса указываете, что «ИСТОРИЯ рано или поздно находит не- обходимый институциональный баланс». В другом месте Вы от- мечаете, что революция в России произошла потому, что слом доминантной  матрицы не был «санкционирован  геном институ- циональной Х-матрицы». Вы уверяете нас, что доминантная ма- трица отражает основной способ социальной интеграции, СТИ- ХИЙНО найденный обществом». Далее сообщаете, что «ЖИЗНЬ, как всегда, подправила  тех, кто пытался нарушить  ее законы са- моорганизации институциональной среды». Простите, но это не наука, а мифология,  которая, помимо учения К. Юнга, имеет пря- мую связь со вторым и третьим этапами развития теории модер- низации, стоящими почти на тех же самых позициях. Думается, что в данной связи стоит обратить внимание на философский за- кон единства и борьбы противоположностей.  Опираясь на него, как на методологическую основу, мы, с одной стороны, выйдем на социальную антропологию, определив критерии соотношения по- ложительных и отрицательных сторон в людях. Через этот аспект придем к пониманию того, куда движется мировое сообщество — то ли оно деградирует, то ли совершенствуется. С другой стороны, поймем, что каждая матрица, как и человек, несет в себе (+) и (-) заряды, следовательно, перспективы их сближений могут варьи- роваться, минимум, в четырех направлениях: (+) = (+); (+) = (-); (-) = (+); (-) = (-). А здесь не только отсутствует анализ качествен- ных характеристик рассматриваемых Вами матриц, но непонят- но, на какой именно мировоззренческой основе это следует де- лать и какую научную гипотезу следует положить в основу такого рода анализа.

Все изложенные  замечания  позволяют  сделать вывод  о том, что теория матриц, казалось бы, раскрывшая «белый ящик» соци- альной организации, на самом деле отошла  от научного познания социальных систем, серьезно упростив  сложную  картину мира. Подобное  упрощение  является ее главной  «ахиллесовой пятой». В итоге теория институциональных  матриц так и оставила неиз- ученными  те «белые пятна» социального  устройства  и эволюции мирового сообщества, которые собиралась изучить. Чтобы испра- вить возникший дефект надо серьезно пересмотреть эту теорию, уйдя от экономического подхода как доминирующего.