Материал: Научный эксперт. Выпуск 7(16) - Материалы научного семинара


Интересы, а не ценности;

русская Европа, а не Евразия

А.И. Фурсов, кандидат истори- ческих наук

Первое, о чем хочу сказать: я не разделяю распространенную среди многих интеллектуалов точку зрения о том, что ценности (или как теперь любят говорить, «менталитет») игра- ют определяющую роль в истории. Иммануил Валлерстайн однажды за-

метил: «Values are very elastic when it concerns power and profit» —

«Ценности становятся весьма эластичны, когда речь заходит о власти и прибыли». Власть и прибыль относятся к области интересов. Интересы — прежде всего, классовые — вот что, на мой взгляд, играет решающую роль, отодвигая религию, культуру и ценности на второй план. Христианский государь Франциск I в союзе с мусульманским государем Сулейманом Кануни воевал с христианским государем Карлом V.

Сегодня — по крайней мере, по негативу (отрицание на- ции-государства, других институтов Модерна) — интересы транснациональных корпораций и, например, исламских фундаменталистов совпадают — вплоть до того, что наблю- датели называют исламистов «цепными псами глобализации по-американски».

В то же время, носители одних и тех же ценностей, пред- ставители одной и той же религии со страшной силой истреб- ляли друг друга — примеров тому не счесть. Поэтому даже в том случае, если бы ценности Западной Европы и России совпадали (в чем я очень сомневаюсь), из этого вовсе не сле- довало бы наличие общих интересов. Вообще же, разговоры об общих ценностях с Западом представляют (со времен пе-

чальной памяти горбачевской «концепции общеевропейско- го дома», куда на самом деле ни СССР, ни РФ пускать не со- бирались и не собираются) скорее акцию прикрытия некой базовой операции. Базовая операция очевидна: включение тем или иным способом значительной части постсоветских господствующих групп в мировой капиталистический класс. Главный интерес значительной части постсоветских господс- твующих групп — «записаться в буржуинство». Это — базо- вая операция, которая, несомненно, провалится — надо сов- сем плохо представлять себе мировой капкласс и особенно его западный сегмент, насчитывающий несколько столетий истории, чтобы полагать иное. Акция прикрытия — это по- пытка убедить себя и других в наличии неких общих ценнос- тей, которые, повторю, сами по себе ничего не гарантируют. Это первое.

Второй момент. Одним из наиболее успешных ходов За- пада, его англосаксонского ядра, в исторической борьбе двух последних столетий было то, что его идеологи убедили весь (или почти весь) мир в том, что Европа и Запад — одно и то же. Те, кто купились на это в России и считали себя ан- тизападниками, стали причислять себя и к антиевропейцам или, как минимум, азиатам или евразийцам. На самом деле Европа и Запад, европейская цивилизация и западная циви- лизация — суть разные явления. Европейская цивилизация исторически существует в нескольких вариантах: античном, западном (который из средневекового франкского превра- тился в западный в буржуазном смысле), русском (превра- щенной формой которого был советский).

Русский исторический субъект — это европейский субъ- ект, освоивший евразийское пространство; русские ценнос- ти — это европейские христианские ценности, а не исламские, буддийские или конфуцианские и не их смесь с христиански- ми; русская власть — это не восточный деспотизм, не сис- темная, а субъектная форма власти; русская личность — это не  совокупность  функций,  ролей-масок,  не  «контекст», а

«текст» и субстанция. Тезис о некой евразийской цивилиза- ции — это логическая и историческая подмена истории гео- графией, субстанции — функцией.

Третий момент. Хочу откликнуться на призыв С.С. Су- лакшина и порассуждать о том, что же действительно отли- чает нас от Запада. Думаю, это отличие носит намного более глубокий и многомерный характер, чем различие между пра- вославием и католицизмом  (а затем и протестантизмом — этой иудаизированной версией католицизма).

Один из первых факторов, которые нас разделяют, за- ключается в том, что на Руси, в отличие от Западной Европы, вплоть до прихода Орды, не произошло разделения мирных и военных трудовых функций. Своим студентам я часто задаю вопрос: почему герои западноевропейского эпоса — короли, герцоги, рыцари, а герои русских былин — богатыри — пре- жде всего простые люди. Что же до князей, то они нечасто по- являются на первом плане, а если и появляются, то либо в ка- честве «неоднозначных» персонажей (Владимир — Красное Солнышко), либо явно проигрывают на фоне других героев («Вольга и Микула»).  В чем причина? Почему в киевских ле- тописях даже в XII в. мы постоянно встречаем вооруженный простой люд, тогда как на «франкском Западе» уже в IX–X вв. народ был по сути разоружен и несколько рыцарей могли ра- зогнать не несколько десятков, а несколько сотен крестьян?

Причина — в наличии степного фронтира. Чтобы отог- нать от города хазар, печенегов и половцев, не хватало даже киевской, самой многочисленной дружины в 800–1000 чело- век, нужно было вооруженное городское ополчение; а, как заметил И.Я. Фроянов, автор блестящих исследований по ки- евской истории, вооруженный человек — плохой объект для эксплуатации. Только Орда обеспечила русским князьям ту

«массу насилия», которая была необходима для подавления населения, но это произошло во второй половине XIII в., ког- да былинный цикл с его героями-богатырями уже сложился. Отсутствие четкого разделения мирных и военных трудовых

функций тормозило развитие классов (даже в «докапиталис- тическом» смысле этого термина) и делало общество Киев- ской и Владимирской Руси намного более демократичным по сравнению с современным ему западным.

Немаловажным было и наличие огромного массива сво- бодных земель. Этот фактор тоже тормозил классовое (мар- ксист сказал бы — феодальное, но в реальности русская ис- тория не знала и не могла знать феодализма) развитие в двух отношениях:

1) крестьянам всегда было куда бежать;

2) верхушке, в отличие от Западной Европы, не надо было отбирать у крестьян ни пахотную землю, ни пустоши, ни лесные угодья (в частности, именно последние стали причиной конфликта защитника крестьян Робина Гуда и шерифа Ноттингемского — на Руси такой конфликт практически не представим).

К тому же, вплоть до XI в., до прихода турок-сельджуков в Малую Азию и «засорения» половцами Северного При- черноморья, главным источником богатства русских князей были торговля («путь из варяг в греки»), движимое имущес- тво, а не земля и эксплуатация тех, кто ее обрабатывает.

Отсутствие свободной земли в Западной Европе при уже свершившемся разделении мирных и военных трудовых функций, отсутствие такого источника дохода, как торгов- ля, заставили сеньоров довольно быстро перейти в социаль- ное наступление на деревню («сеньориальная революция» IX–X вв., т. е. генезис феодализма в строгом смысле слова), а затем и на города, что вызвало реакцию последних («комму- нальная революция» XI–XII).

Нехватка земли, а, следовательно, ограниченные воз- можности экстенсивного развития сделали западную вер- сию европейской цивилизации технически ориентирован- ной,  а  феодализм — интенсивной  системой с самого их

«франкского» начала. Я имею в виду сельскохозяйственную революцию VII–VIII вв. — изобретение тяжелого плуга и

первую промышленную революцию на Западе XI–XII вв., в результате которой Запад покрылся мельницами (удар- ный труд цистерцианцев) и которая замечательно описана Ж. Гимпелем. Пространственная  ограниченность,  «зажа- тость» Запада определила технический вариант развития этой цивилизации.

Еще один аспект различия, тесно связанный с развитием права — одного из важнейших элементов западной цивили- зации уже на феодальной стадии последней, заключается в следующем. В Западной Европе вассалитет носил «полити- ческий» характер, а потому споры решались на правовой ос- нове, что было дополнительным стимулом развития права. На Руси, как отмечают исследователи, генеалогический вас- салитет не обособился от родственного — Рюриковичи пра- вили Русью как единое целое, как семья, главным образом, по родовым принципам («удельно-лествичная система»). Та- кой порядок, наряду с другими факторами, не способствовал развитию права и других форм, связанных со временем.

Так, в русской истории значительно меньшую роль, чем в западной, играл овеществленный труд («накопленное вре- мя»). Это было обусловлено, с одной стороны, возможнос- тями экстенсивного развития, с другой — низким уровнем

«избыточного», а точнее — совокупного прибавочного про- дукта. Последний фактор в огромной степени определил век- тор развития русской истории. Суть в том, что при невысо- ком уровне «избыточного продукта» оформление на Руси/в России западоподобных форм — феодализма (теоретически) и капитализма (практически) — возможно лишь за счет от- чуждения у населения не только прибавочного, но и значи- тельной части необходимого продукта. Это ведет — и русская история конца XIX — начала XX вв. и конца ХХ — начала XXI вв. свидетельствует об этом со всей очевидностью — к экономическому упадку, социальному распаду и насилию. Иными словами, западнизация России, прогресс западнизма здесь есть мерило регресса и упадка.

Следующий блок причин различий между Россией и За- падом — влияние Орды и (в значительно меньшей степени) Византии. 250 лет контактов с Ордой заложили фундамент (и задали инерцию формирования  на Руси) невиданной ни на Западе, ни на Востоке автосубъектной надзаконной влас- ти, первой исторической формой которой было самодержа- вие, первой структурой — Московское царство, а средством возникновения/создания — опричнина. Греческие религиоз- ные формы стали внешним обрамлением этой власти (нико- нианская реформа), оттолкнувшая от этой власти наиболее субъектную часть населения (раскол). Никонианское право- славие, рвавшее с традицией, таким образом лишь оформило принципиальное отличие русского варианта исторического развития от западного.

В XVI–XVII вв. в Западной Европе и Северо-Восточной (русской) Европе возникают принципиально разные исто- рические типы европейского субъекта: капитал и государ- ство — в одном случае и автосубъектная власть — в другом. Запад проходит через циклы накопления капитала (голланд- ский,  британский,  американский)  и,  соответственно,  че- рез несколько гегемоний — Нидерланды, Великобритания, США. Россия проходит через параллельные западным цик- лы накопления, но не капитала, а власти (московской, петер- бургской, коммунистической) и адекватные им структуры. Аналогичным образом Запад и Россия в своем развитии в эпоху Модерна представлены двумя параллельными систе- мами — Старый Порядок и капитализм versus самодержавие и коммунизм; при этом последний выступает как двойное отрицание — и самодержавия, и капитализма, в который на- чала интегрироваться пореформенная Россия.

Далее. В Западной Европе в XVI–XIX вв. народ превратил- ся в нацию, т. е. такую форму социоэтнической организации, базовым элементом которой является индивид (нация не может состоять из племен, общин, кланов, полисов, каст — только  из  индивидов); при  этом  господствующие группы

Запада в четырехсотлетней психоисторической войне с соб- ственным населением сумели навязать ему свои классовые ценности как общенациональные, т. е. обеспечить «куль- турную гегемонию» (А. Грамши). Как заметил А.С. Пушкин, английский мужик уважает своего барина, принимает его превосходство, воспринимает господ как «his betters» (выра- жаясь словами Гоголя, как тех, «кто почище-с»), а русский мужик — нет. И неудивительно.

Русское дворянство не только не смогло навязать народу свои ценности, но вообще обособилось от него. С XVIII в. в России существуют два социокультурных уклада — запад- ный (дворянский)  и русский (крестьянский), два уклада с разными ценностями и даже с разными языками. Более того, индивидуализированное дворянство превратилось в подо- бие нации — но не русской, а полурусской-полузападной, а потому нежизнеспособной в долгосрочной перспективе ни экономически, ни политически, ни социокультурно (позднее эта печать легла на русскую интеллигенцию, которая, пред- ставляя собой продукт разложения самодержавного строя, во многом не была русской не только в социокультурном от- ношении, но и по этнической принадлежности). На Западе же слой интеллектуалов был своим, национально ориенти- рованным. Отсюда и специфика русского революционного движения вообще и большевизма в частности, их отличие от западного.

Наконец, последнее по счету, но не по значению: наши различия с Западом резко усилились в последние 150 лет в связи с превращением Запада в ядро мировой капиталисти- ческой системы. Причем противоречия эти характеризова- ли обе модели включения России в мировую систему — как

«модель Александра II», так и «модель Сталина» (последнюю, естественно, в намного большей степени).

В рамках «модели Александра II» («белая империя») Рос- сия и, естественно, ее господствующие группы выступают в  качестве элемента капиталистической  системы, причем

элемента, выполняющего функцию сырьевого придатка и финансово зависимого. Эта модель характеризуется ужес- точением эксплуатации населения господствующими груп- пами вместе с властью, которая олигархизируется, утрачи- вает контроль над общественными процессами (в последних распад, социальная дезорганизация начинают доминировать над организацией); как следствие — социальная напряжен- ность, восстания, революции, гражданская война, короче — смута, угроза распада и десуверенизации страны. Но даже в полупериферийном  состоянии  («модель Александра II») у России имелись существенные противоречия  с Западом, обусловленные противоречием между державным (имперс- ким) политическим статусом России и ее экономической по- лупериферийностью. Запад стремился снять это противоре- чие, приведя политику (государственность) в соответствие с экономикой, т. е. ослабить и развалить Россию (война, рево- люция), окончательно решить «русский вопрос».

В рамках «модели Сталина» («красная империя») Россия функционирует как антисистема, как системный антикапи- тализм, основой которого являются мощный военно-про- мышленный комплекс и контроль властного центроверха над населением, прежде всего — над верхушкой (номенклатура) в виде ранжировано-иерархического потребления. При этой модели противоречия Россия — Запад достигли максимума, поскольку на первый план вышла классовая составляющая, представленная двумя взаимоисключающими глобальными проектами.

Слабость модели «красной империи» заключалась в том, что в коммунистическом порядке, являющемся основой «мо- дели Сталина», заложена тенденция к фрагментации власти и ослаблению центроверха (подробно я описал эти характерис- тики в работах «Кратократия» и «Взлет и падение перестрой- ки»), в ней работает механизм, препятствующий формирова- нию настоящей властной элиты мирового уровня. В результате,

«в шестидесятые — гордые-пузатые» советская верхушка не

только проморгала экономическую победу СССР над США, но начала сырьевую интеграцию в капсистему, завершившу- юся развалом СССР и возвращением к «модели Александра II» в худших условиях, в фарсовой форме и с намного более трагическими последствиями, чем в начале ХХ в.

Показательно, что отказ РФ от антисистемности СССР, сырьевая и финансово-зависимая реинтеграция в «буржу- инство» не сделали РФ своей в глазах Запада, он восприни- мает и будет воспринимать ее как нечто чуждое и потенци- ально опасное до тех пор, пока она существует. Главное здесь заключается в том, что Россия — это именно европейский и христианский субъект, альтернативный Западу, — Западу, который стремительно дехристианизируется и деевропеи- зируется (в культурном и расовом отношении; о социоби- ологической деградации — рост дебилизма и психических заболеваний — я уже и не говорю). Ситуация в отношении России не изменится даже в том случае, если в постзападных Европе и Америке к власти придут небелые властные элиты.

«Мы для них чужие навсегда», — как пел Вертинский. А пото- му, как говорили древние, «Si vis pacem, para bellum» («Хочешь мира, готовься к войне»).