Материал: Научный эксперт. Выпуск 7(16) - Материалы научного семинара


Неоевразийство — не цивилизационная идентичность, а геополитическая идеология, скрепляющая пространство восточнохристианской цивилизации

А.Н. Окара, кандидат юриди- ческих наук

Александр Гельевич сегодня вспомнил образ «значимого Друго- го» — это некий субъект, отражен- ная  идентичность  которого  влияет на твою собственную идентичность. Так вот, скажу честно: сколько мы с Вами знакомы и даже немного боль-

ше, во многих моих размышлениях именно Вы, Ваши идеи, Ваши книги — для меня, в каком-то смысле, — это именно

«значимый Другой».

Концепция  евразийской  цивилизации,  которую Вы со- здали на основе концепций отцов-основателей евразийства, классиков традиционализма и европейских «новых правых», не просто интересна — она реально повлияла на обществен- ное сознание конца 1990-х — начала 2000-х гг. Вы реабили- тировали в России несколько важных дискурсов — геопо- литику, евразийство, консервативную революцию, отчасти традиционализм Генона и Эволы.

Однако что берется в качестве единого «знаменателя» ев- разийской общности? Территория, фактор «месторазвития», отношение к пространству, специфическая «моносубъект- ная» культура управления, сакральная легитимизация вер- ховной власти, монгольское наследие, культурная диффузия славянских, тюркских, финно-угорских и прочих народов, консолидация вокруг Москвы, русской культуры и «третье- римской» эсхатологии, геополитическая идентичность? Или,

может, речь идет о «синтезе», смешении, «взвеси» правосла- вия, старообрядчества, ислама и буддизма? То есть при опре- делении — что есть цивилизация? — главные критерии, как мне кажется, имеют экзистенциальный, культурный, мета- физический характер, а уже потом материальный — эконо- мический, политический, хозяйственный.

Я полагаю, что основное в цивилизационной идентичнос- ти — это так называемая «сакральная вертикаль», т. е. набор трансцендентных ценностей, которые соединяют наше зем- ное бытие с абсолютным миром. А то, что у Вас носит назва- ние «великого судьбоносного союза» великорусов и, с другой стороны, казанских татар, башкир и иных народов Евразии, то это определяется не как единая цивилизация, а как пози- тивная «этническая комплементарность» народов, имеющих несколько столетий совместной истории.

Нет и быть не может единой цивилизации, состоящей из православных славян и мусульман-тюрков. Это можно на- звать цивилизационным конгломератом, который способен эффективно сплачивать на основе все того же Вашего «ев- разийского синтеза», на основе интегральной геополитичес- кой идеологии, на основе представлений об «общей судьбе» и общих ценностях. Но, увы, швы между Москвой и Казанью никуда не исчезнут. Да, сейчас существует определенный консенсус, но за него федеральный Центр «расплачивается» финансовыми льготами и тем, что закрывает глаза на специ- фические «особенности» политических режимов и нефтега- зовый вопрос в Татарстане и Башкирии.

Сейчас вроде бы никаких непреодолимых противоречий нет; но, не дай Бог, появится сильный вызов государству Рос- сийскому — что будет с Поволжьем и Северным Кавказом? Сможем ли мы тогда говорить о существовании евразийской цивилизации?

За последние столетия российскую идентичность пред- лагалось развивать в трех основных направлениях: восточ- нохристианском,   основанном   на   религиозно-культурной

идентичности (по вектору Москва–Киев–Константинополь); евразийском, основанном на геополитической идентичнос- ти и «месторазвитии» (вектор Москва–Казань); панславист- ском, основанном на факторе общего происхождения и язы- ковой близости (вектор Москва–Варшава–Прага).

Но, как думается, определяющий для нас вектор — первый, поскольку он ставит во главу угла экзистенциальные вопросы и поиск ответов на них, а не политическую культуру или тех- нологии управления и не идею славянского братства. Именно поэтому я являюсь сторонником определения цивилизации, к которой мы принадлежим, как восточнохристианской.

Вторая тема из  Вашего выступления, которая  мне ка- жется очень значимой, — это сопоставление российских и западноевропейских ценностей. В качестве таких бинарных оппозиций  Вы выставляете, в частности, российскую при- верженность общему, холистскому, органическому началу и западную приверженность  индивидуальному, дискретному началу.

Мне кажется, это схематизация и упрощение. Даже из Ва- шей интересной книги «Эволюция парадигмальных основа- ний науки» следует, что вся эта холистская научная методо- логия и органическая парадигма была рождена и осмыслена именно в недрах западной науки и культуры — вы даже ссы- лаетесь в основном на европейских авторов.

Надо сказать, что холистское социальное начало реали- зовалось не только в великорусской деревенской общине и коммунистической доктрине, но и на Западе — в национал- социализме, фашизме, солидаризме — т. е. в сугубо модер- нистских обществах. Там принцип холизма и органичности был вообще возведен в абсолют! С индивидуализмом там по- кончили так же жестко, как и в Советском Союзе. Не говорю уже о том, что такое атомизированное и несолидарное обще- ство, как в сегодняшней России, еще поискать надо!

То же самое и по поводу Вашего противопоставления Рос- сии и Европы в тематике традиционной семьи. Увы! В России

традиционная семья уже давно исчезла! Где она есть? — По- кажите! Кризис традиционной  семьи в России и на Запа- де — явления одного порядка; и если в России он и отстает во времени, то буквально на несколько десятков лет. В Рос- сии — полнейшее вырождение деревни, за исключением раз- ве что некоторых южных регионов. Сможет ли российская деревня возродиться или нет? Уже писатели-«деревенщики» в 1970-х считали, что нет. Но, глядя из нашего времени, даже те года кажутся чуть ли не деревенским раем: работали кол- хозы, школы, больницы, какая-то жизнь в селе существова- ла — не все оттуда бежали в город. Ну и мы в Москве пили настоящее молоко, а не порошковое. А теперь? Какая уж тут традиционная семья…

Умер сам феномен традиционной великорусской народ- ной культуры. Сейчас фольклористы в ужасе — им не с кем на селе работать! Последнее поколение, которое для них ак- туально, — это 70–80-летние! Уже те, кому сегодня по 60–65 лет, — носители сугубо советской культуры, фольклористам нечего от них записывать.

Если мы  ищем  будущее, какой-то  новый  уникальный миростроительный проект, — а мне кажется, мы занимаем- ся именно этим — надо думать о том, как в условиях нашей интеллектуальной культуры снять традиционную для нее дихотомию между индивидуальным и коллективным. Ибо деиндивидуализированный коллективизм, в котором лич- ность подавляется, — это никакой не холизм, никакая не ор- ганичность, а самая настоящая дискретность, только не раз- бросанная, а ссыпанная в одну кучу.

Каким образом воплотить идеал соборности, но не в ком- мунистическом, фашистском или ином тоталитарном фор- мате, а на основе «свободной лояльности» (словосочетание из Ивана Ильина)? И нужна ли эта органичность российс- кой власти, да и российскому обществу тоже? Думаю, имен- но такая соборность, основанная на субъектности и само- достаточности каждого, — и есть залог нашего возможного

развития. Но, увы, в государстве-корпорации наша субъек- тность — это «непрофильные затраты» и «избыточные рис- ки». То есть, переходя на уровень политтехнологий, вопрос надо ставить следующим образом: как создать эффективное государственное управление на основе технологий «мягкой власти» («soft power») и «свободной лояльности»? Как обой- тись без традиционного российского кнута и не менее тра- диционного западного пряника? «That is the question», — как говаривал Гамлет…