Материал: Научный эксперт. Выпуск 7(16) - Материалы научного семинара


Что является объединяющим элементом между понятиями «цивилизационные признаки» и «цивилизационные ценности»

или «общественные ценности»? Есть ли что-то объединяющее?

Ответ:

Как правило, такой анализ дается на двух уровнях: про- стейшая модель — это ценности и интересы. В цивилизаци- онные признаки входят интересы, которые могут проистекать из эгоистических интересов, и ценности, представляющие со- бой идеалистический аспект цивилизации. Есть идейная тон- кая форма цивилизации, состоящая из ценностей. Интересы подчас из этих ценностей напрямую не вытекают. Интересы могут быть совершенно самостоятельными, но вместе — и те

и другие, и ценности и интересы, когда они наличествуют, — вместе составляют то, что Вы, Владимир Иванович, называ- ете «цивилизационными признаками». Обратите внимание: если мы сразу же поставим вопрос о цивилизационных при- знаках определенных обществ, у которых нет интересов или их интересы очень локальны, мы не можем говорить о них как о цивилизации. Вот, к примеру, какое-нибудь африканс- кое племя — у него есть свои ценности, свои духи, свои боги, свои культурные основания, свои бытовые пожелания; но интересов, которые можно было бы системно и масштабно описать, — их нет. Поэтому мы не говорим, что это цивили- зация. А вот, например, китайская или российская, европей- ская цивилизация — обладают и тем, и другим, поэтому они обладают всеми признаками цивилизации.

Вопрос (А.Н. Окара):

В Вашем выступлении звучит «евразийская цивилизация» и «европейская цивилизация».  Все-таки, на каком уровне проходит граница? Возьмем, к примеру, славянскую Россию, а с другой стороны — мусульманский Татарстан. Возьмем Россию и православную Грецию. Получается, что мы явля- емся одной цивилизацией с Татарстаном, но с Грецией или Сербией между нами существует цивилизационная граница. Правильно ли я понимаю? По каким критериям — сакраль- ной вертикали, духовной культуре, религиозным, или же ти- пология политической культуры, феномен, который Вы опи- сываете как русскую власть?

И второй вопрос. Ген Запада… Если использовать мета- фору, что западность — это определенный вирус, который может  трансформироваться — возможно,  во  Францию, в Италию, в Англию, а потом — в США… Все-таки, откуда он проистекает? Условно говоря, то ли это представление о дробности мира, о дискретности (Демокрит, Фома Аквин- ский)? Кто в европейской мысли является провозвестника- ми, к кому восходит эта концепция Запада?

Ответ:

Сложный  вопрос и интересный. С точки зрения  иден- тичности российской цивилизации, можно выделить естес- твенный ареал ее потенциального присутствия. Это не зна- чит, что весь этот ареал уже находится под нами или внутри нас, он включает и то, что может находиться в нашей зоне влияния,  что нам близко. Две зоны, принципиально;  и их пересечение является основой российской цивилизации. Первое — это византийская зона, зона Византийской импе- рии. В эту территорию попадают Греция, Сербия, Болгария и Румыния. И мы — часть Византийской эйкумены. С другой стороны — это Орда. Орда, добавляющая в нашу цивилиза- цию еще гигантский пласт восточных народов, восточных культур, которые счастливым образом через Московское царство и, вообще, через Московскую Русь нашли друг дру- га. У нас есть огромный задел в сторону Западной Европы по линии византийской культуры, у нас есть огромный задел в Азию — по линии ордынских границ. И то, и другое — это следы двух империй, наследниками которых является Рос- сия.  Мы наследники Византии, отсюда Москва — Третий Рим, и, соответственно, для нас взаимопонимание с грека- ми или с другими православными народами — часть нашего наследия, нашей миссии. С другой стороны, мы, безусловно, наследники ордынской государственности. Это прекрасно показали Трубецкой, Савицкий и вся школа евразийцев. Мы наследники и части Запада, и части Востока. Есть Азия, ко- торая нам комплиментарна (это то, что называют Туран); и другая Азия, которая от нас далека, — к нам имеет косвен- ное отношение. И есть Европа, которая нам близка, которая наша; и есть другая Европа, которая не наша.

В евразийство входит понятие «Европа» — это зона вос- точнохристианской византийской церкви, это восточное христианство. Наша Европа — не дальше. В евразийстве есть собственное европейское измерение — это греческое изме- рение, византизм. Византизм и есть наше западничество, не

дальше. Если бы мы остановились в нашем западничестве в границах византийской империи, это был бы очень здравый подход. Но у нас есть и настоящая азиатская линия. Никакой отдельной государственности там нет, там русские татары, русские якуты, русские буряты, живущие на своих землях, но интегрально и естественно включенные в наш ареал. Греки, правда, живут на отдельной территории (так получилось), они входят в Евросоюз. А могли бы жить в нашей цивили- зации. Многие греки просили московских царей Констан- тинополь забрать, а их освободить. Вот эти две зоны мне представляются потенциальными границами евразийской цивилизации. Мы чисто теоретически можем идти и к вос- току, и на запад, и дальше. Но кто нас туда пустит? И самое главное, вряд ли нам удастся переварить больше.

Теперь что касается того, что на Западе было этим вирусом? Во-первых, вирус дает о себе знать, начиная с IX в., — безу- словно, в этом переносе центра влияния на Запад — в Рим. За- пад и Восток в христианском мире — это Рим и Греция. Хотя это можно увидеть еще с эпохи Античности; ближе к нам этот дуализм всплывает в средние века, в IX в. уже в христианском контексте. Запад начинает идти своим, западным, христианс- козападным путем с IX в., с коронации Карла Великого. С это- го момента через схоластику к номенализму, протестантизму, империцизму и современной науке, к Новому времени, к Де- карту, и, кстати, через Галилея, реанимировавшего атомистов, которые были зародышем зла еще в древнегреческой, досок- ратической  цивилизации — этот  западный  вирус  выплес- нулся. В фильме «Гибель империи» отца Тихона (Шевкунова) прекрасно показано, что Византия стала жертвой этого запад- нического полюса. Вирус имеет конкретное описание. Та же самая частная антропология — этот фрагментализм, который отлился позже в современный либерализм, — это метафизи- ческая антропология части. Можно сказать, что вирус Запада заключается в следующей формуле: часть = целому. Вот это вирус Запада. Это как раз основной принцип либерализма.

Вопрос (В.Э. Багдасарян):

Возможно ли уточнить позицию? В Вашем выступлении я уловил два мотива, две формулы, которые, несмотря на бли- зость звучания, все-таки различны: Россия — не-Запад и Рос- сия — анти-Запад. Если Россия неЗапад, значит, возможны и другие. Значит мир — многополярен. Россия, значит, может и без Запада. И вторая модель: если Россия — анти-Запад, то это как плюс и минус, т. е. она без Запада, собственно, не мо- жет существовать. Все-таки, какая модель? Очень легко мож- но представить Китай без Запада, Японию без Запада. Мож- но ли представить без Запада Россию?

Ответ:

Я говорил — «значимый  иной».  Мы  утверждаем свое

«я» на инаковости в отношении к Западу, а не в отношении к Китаю. Это очень сложный вопрос. Чем это может кон- читься? История пока не закончилась. Мы еще не знаем, кто мы: не-Запад, анти-Запад, или альтер-Запад. Может, мы не- сем христианскую и европейскую идею гораздо лучше, чем Запад. Может быть… Если мы посмотрим на православное самосознание, это действительно именно так. Основа пра- вославного самосознания в том, что мы, русские, являемся единственными на свете носителями вселенской христианс- кой, если угодно, одновременно греческой и римской идеи. Я к тому, что, может быть, мы альтер-Запад. Анти-Запад — не- Запад — это альтер-Запад. Я бы не стал здесь говорить или — или, потому что в нас есть и то, и другое, и третье.

Вопрос (С.С. Сулакшин):

Александр Гельевич, я хотел бы вернуться к вопросу, ко- торый вынесен на это заседание: что и почему разделяет Рос- сию и Запад? На первом объяснительном уровне Ваш тезис был: у нас разные интересы и ценности. Почему они разные? Понадобилась вторая объяснительная оболочка, второй уро- вень глубины. Ваш тезис был: различна социально-полити-

ческая антропология. Детализируя, Вы сказали, что у нас кол- лективизм, там — интернализм, у нас холизм, там — часть = целому, соборность и т. д. Но ведь снова возникает вопрос: почему у нас так, а у них — так? Иными словами, просьба погрузиться еще на следующую объяснительную оболочку настолько, насколько Вы сочтете нужным по номерам этих оболочек спуститься, чтобы ответить на вопрос:  когда эти почему иссякнут? В чем исходная суть, которая в истории воспроизводилась всегда, воспроизводится сегодня и, веро- ятно, будет воспроизводиться в будущем, разделяя Россию с Западом? Или когда-нибудь, после достаточно продолжи- тельной совместной социально-политической истории, эта суть исчезнет и исчезнет разделение, Россия и Запад пере- станут быть разделенными. В чем изначальная  суть этого противостояния?

Ответ:

Я думаю, что есть два уровня — на уровне истоков и на уровне целей. Скажем, на уровне данности, инертности и на уровне заданий, перспектив, проектов. Западное общество, когда оно приняло монотеистическую традицию, христиан- ство, сделало из этого совершенно специфический вывод, ко- торый заключается в вывединении всех богословских, потом уже чисто философских и дальше — научных последствий из идеи личного спасения. Все культуры, кроме монотеистичес- ких, и даже иудейская монотеистическая культура — в отли- чие от христианской — чаще всего говорят об общем спасе- нии, т. е. мы все спасемся вместе. Будем друг другу помогать, тащить. Это общие представления. В христианстве принцип личного  спасения  утверждается, но  перетолковывался  он по-разному с самого начала возникновения христианства в западной и восточной части. Там говорилось о личном спасе- нии, а у нас утверждали: да, конечно, спасение личное, но все равно соборно, вместе, например, с империей. Отсюда воз- никла концепция «катехона», из Второго послания святого

апостола Павла к Фессалоникийцам, идея воздания предпо- сылок спасения, которая стала подчас важнее, чем факт спа- сения. Утверждали, что личного спасения можно добиться в исключительных случаях в любой ситуации, а вот предпо- сылки спасения для всех — это нечто совершенно отдельное. Спастись можно только в церкви, только в правильной цер- кви, а церковь — это уже совсем не личное. Исходя из этих двух моделей, в восточном христианстве сохранились устои, более связанные с представлением о коллективной сотерио- логии. В то время, когда на Западе, именно в западноевропей- ской части, в первую очередь, в римской части — тут очень интересно, тут опять дуализм Рима и Греции — в латинской части христианского мира от Тертулиана и Августина нача- лось философское движение с попыткой вычленить это ин- дивидуальное личностное начало. Это личностное начало привело уже потом, в конечном итоге, к современному по- ложению вещей, к индивидуализму; но в начале лежала идея индивидуальной сотериологии. Если Запад пошел по этому пути, то Восток — нет, а христианский Восток шел, но мед- леннее, чем христианский Запад, и не так. Вот предпосылки. Если угодно, у нас было более устойчивое традиционное об- щество, более консервативное. Более модернистичное обще- ство, более развитое, оттачивающее этот принцип индиви- дуального спасения, развивалось на Западе. Они двигались в этом направлении быстро, а мы медленно или вообще не двигались — не хотели, нас туда не тянуло. Это первый воп- рос. Это наши объективные условия; восточные общества — более традиционные, западные — более модернистичные.

Есть еще вопрос об эсхатологии. Это еще интереснее. Дело в том, что постепенно западная цивилизация сформи- ровала свой телос, т. е. свою цель, свою задачу, свое представ- ление о конце, о том, к чему она идет. Это формирование за- падной эсхатологии, это уже проект будущего, футурологии. Все это меняло свои издания, начиная с полу-христианского представления о царстве Святого Духа, «третьем царстве»

(у Иоакима де Фьора) — сначала было царство Отца, потом царство Сына, а потом царство Святого Духа — через про- тестантских диспенсациалистов к более светским моделям, вплоть до Фукуямы и его «конца истории». Есть представ- ление о логике истории, где, в конечном итоге, должно сло- житься лучшее царство — царство доминации и господства западной цивилизации как носителя этой идеи надо всеми. Тогда кончится история. Есть религиозные версии, светские, есть экономические версии — распространение рынка, либе- рализма, глобализма, есть идеологические — права человека и т. д. Мы смутно понимали, что конец истории, к которому идет наша цивилизация, должен быть другим. Например, что Запад — это антихрист, и его якобы христианские проекты являются проектами антихриста. Это православная точка зрения, для старообрядцев это было очевидно. Хотя после раскола наша церковь могла учить об этом не особенно от- крыто. Потом мы облекли эсхатологическую веру в будущее в коммунистические одежды, и снова бились с Западом, как будто это была последняя битва, как будто это был Рагнарек, гибель богов. Конечно же, не только социально-экономи- ческие интересы двигали советской идеей. Посмотрите, как советские люди относились к Западу — это глубинная вера в иное будущее. Мы бились так, как бились наши предки с царством Антихриста. Таким образом, мы отличны от Запа- да в истоках, и мы отличны в целях. Эти цели все более и более приобретают конфликтологический характер, эсхато- логический характер, конфликт двух телосов.

Реплика (С.С. Сулакшин):

Я вынужден заметить, что мое очередное «почему?» все равно существует.

Вопрос (А.В. Охоткин):